понедельник, 27 февраля 2017 г.

Mi infancia en la casa de campo





Cada verano de mi infancia lo pasaba en la casa de campo con mis abuelos y mi prima menor. Fueron veranos ardientes e infinitos. Entre los vecinos casi no había niños de nuestra edad. Por esa razón pasábamos todo el tiempo juntas, jugando y montando las bicis. Es una inclusión muy especial que aparece entre dos personas después de pasar mucho tiempo juntas sin nada que hacer.

Veíamos la casa y el jardín como un mundo muy especial. Para no aburrirnos tanto teníamos que inventar juegos. Cada día cambiábamos de personalidad: princesas, hadas, brujas, personajes de las películas variadas. Los adultos siempre eran nuestros enemigos y nos escondíamos de ellos como si fuéramosespías. 
En los momentos de crisis creativa veíamos la tele. Esa actividad incluía un juego también. Teníamos que decir muy rápido el personaje que veíamos y la primera podía ser este personaje. La segunda tenía que elegir uno de los demás. En calidad de prima mayor, yo siempre tenía el mejor personaje – una hada o una princesa. 
Como la prima mayor, a menudo me pasaba con mi prima menor. La asustaba con historias de miedo por la noche, le conté que el Papá Noel no existía y muchas cosas más. Por encima tenía una exclusiva de ver las series para los “adultos”, “Scrubs” por ejemplo. 

Para los cumpleaños de nuestra abuela siempre hacíamos un concierto. Era un proyecto muy grande y necesitaba mucha preparación: bailes por aprender, las piezas por ensayar.

 Era el proyecto final del verano. Al final de las vacaciones estábamos muy cansadas una de otra. Pero el próximo verano estábamos impacientes por vernos otra vez. 

Kozlova Antonina

Olores y sabores de mi infancia





Cuándo era pequeña, cada verano pasaba mis vacaciones en Rusia. Pero una vez fui con mi madre a 
Abjasia. Recuerdo que tenía muchas ganas de visitar un país extranjero y por eso esperaba a este 
viaje.
Recuerdo sabores de muchas frutas y de platos tradicionales como mamalyga (una papilla de maíz) y
 adjica (una salsa que esta echa de tomates, pimientos y ajos).
De sensaciones táctiles tengo recuerdos relacionados con monos. Fuimos al parque de monos y tuve 
la oportunidad de acariciarlos. Requerdo que eran ásperos y un poco espinosos.
De olores recuerdo el del mar, el de los bojes (árboles que son parecidos a los abetos) y también la frescura de montañas.
Recuerdo sonidos de la brisa del mar,  de los ríos montañosos y el sonido de las gotas en una cueva que visitamos. 
Tengo muchos recuerdos relacionados con imágenes.  Por ejemplo,  me acuerdo de los árboles en la 
playa.  Recuerdo que me parecía muy extraño que los árboles pudieran crecer en la arena.  También 
recuerdo las paisajes inolvidables: las montañas,  el mar,  las cuevas, lagos, y ríos.
En resumen, fue un viaje lleno de impresiones, por eso no voy a olvidarlo nunca. 

 María Grigorieva

El mejor profesor de mi vida




Cuando me pongo a recordar mis días de la escuela, lo que recuerdo más claramente y vivamente son las clases de biología.  Es que mi profesor de bilogía amaba su disciplina y compartía su pasión con los alumnos. Y había verdaderas generaciones de estos últimos. Por ejemplo, en la clase había un cuaderno grande que representaba la evolución de la vida en nuestra tierra.  Un alumno antiguo lo pintó y regaló hacía muchos años.
Y en realidad sus clases eran algo muy especial, llenas de historias interesantes, llamativas y muchos dibujos. Y ocurriera lo que ocurriera, y sin importar la cantidad de tarea o exámenes, nosotros volvíamos a casa y lo primero que hacíamos era la biología.  Después algunos años me di cuenta que el profe sabía metodología de enseñanza. Las lecturas alternaban con dibujos e historias. Yo siempre había pensado que era incapaz de pintar, pero las clases de biología hicieron una maravilla. Dibujé dinosaurios y criaturas prehistóricas, plantas y animales contemporáneos.  No lo puedes creer, pero las figuras eran reconocibles.
Sus historias eran tan llamativas e interesantes que hasta ahora recuerdo algunas. Durante su lectura sobre la física del cerebro y algunas funciones el profe contó como él había recordado un nombre de    algún medicamento. ¿Sabes lo difíciles que son? Vale, un buen día el profe tenía que comprar un jarabe y no podía escribir su nombre. Por eso él creó una historia de asociación. Imaginó un rio corriente del  Cáucaso que se llama Terek y una chica bonita que llavaba agua en una jarra encima su cabeza, algo típic típico para esa región. De pronto ella se cayó y rompió la jarra con sonido “oy”. 
El nombre de medicamento era Tereoy y yo pienso que todos mis compañeros de clase hasta ahora pueden nombrarlo.  También puedo decir que durante primer curso en la universidad médica no tuve que estudiar biología, ya que las lecturas de la universidad contenían menos información que mis clases de la escuela.
No es nada sorprendente que más de mitad de mi clase eligiera su carrera en el área de ciencias naturales y hasta ahora guarde sus cuadernos escolares con dibujos exóticos. 

Olesia Merzliakova

понедельник, 12 декабря 2016 г.

Taller de traducción literaria

¡Están invitados!
Del 22 de enero al 26 de marzo, cada domingo de 12.00 a 15.00
Taller de traducción literaria del instituto Cervantes (traducción del español al ruso y del ruso al español).


Duración del curso: 30 horas.
Precio: 15.000 rublos. 
Esta vez traduciremos un cuento de Ronaldo Menéndez, escritor cubano que reside en Madrid, y de otros autores hispanos y rusos contemporáneos.

Неприкаянная душа



Анна Лидия Вега Серова
(Перевод студентов института Сервантес)
 
Ленинград, а нынче Санкт-Петербург, это город мостов. Построить этот город было решением Петра, царя-первопроходца, Первого в своем роде. Он приказала строить город на болоте и состричь бороду всем своим подданным. Он хотел в России прорубить окно в Европу и приказал стричь бороды, говорить по-французски и строить столицу на болоте, чтобы она стала выходом в Европу. Ленинград – город величественный и серый, с седым великодушием, с волшебным ароматом старины. Ленинград пахнет сырой древесиной, холодным потом и каким-то старинным сумасбродством, музейной затхлостью. Ленинград – город музеев и сумасшедших, морей, парков и белых ночей, населенный брошенными стариками, художниками, моряками в отставке, влюбленными и покинутыми женщинами. 



Она была одинока, очень молода и романтична. Она любила трагические фильмы со счастливым концом и сладкие вина. Ей нравилось прогуливаться по Ленинграду без какой-либо определенной цели, останавливаться на середине моста, смотреть на черную воду Невы, где светились и переливались таинственные фигуры там, где отражались огни города. Она была юна, чиста и очень счастлива, хотя сама так и не считала. От этого она плакала по ночам, уткнувшись лицом в подушку и прося Бога – очень особенного своего Бога - чтобы он изменил ее судьбу. Она ожидала от жизни сильных ощущений, больших страстей, изменений и еще раз изменений. Она была молоденькой обычной девушкой, она была моей матерью, хотя тогда об этом и не подозревала.
Однажды в университетской столовой она заметила, что какой-то юноша на нее очень внимательно смотрит. Или, возможно, кто-то из ее друзей на это обратил внимание и сказал ей: «Смотри, как он на тебя пялится» …
Я уверена, что внутри нее все перевернулось тогда. Было ли это предчувствие? В любом случае, прошло много времени, а они все смотрели друг на друга издалека: он – довольно настойчиво и открыто, она – украдкой, вскользь, незаметно. Было ли ей страшно? Несомненно, она боялась. Он не был обычным парнем, по крайней мере, для нее. Он был темнокожим.
В темноте, по ночам она надеялась встретить его, где бы он ни был, затерять его среди теней и понять, что он рядом. Мужчина с темной кожей, как поэт ее подростковых грез, как ее поэт. (Вскоре она поняла, что он был мулатом, достаточно светлым, кстати; таким же, как и Пушкин).
Она перечитала три тома в старом переплете, шевеля своими тонкими губами:
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальний.

Увы! напоминают мне
Твои жестокие напевы
И степь, и ночь - и при луне
Черты далёкой, бедной девы.

Остальное пронеслось головокружительным вихрем. Ему надоело смотреть на нее издалека, и он к ней стремительно приблизился и на ломаном русском предложил ей выйти за него замуж. Она согласилась почти автоматически. Были белые ночи, бессонные, когда и днем и ночью светло, и влюбленные заполняют мосты города-окна. На этот раз окно открылось уже за пределы Европы.
В ту ночь они танцевали, и все было прекрасно: он хорошо танцевал, она позволяла себя вести, после чего в парке с березами он ее поцеловал. Он ее целовал, и она позволяла себя вести. Его звали Педро и он был царем. Ее Царем. У него была темная кожа, крупные и нежные губы, зеленые глаза, очень длинные ресницы и от него экзотически веяло ароматом «далекого берега». «Пушкин» - призналась она себе.
 На следующую ночь, такую же светлую, как и предыдущая, она принесла на свидание с ним первым том стихов своего Поэта. Когда он прочитала последнюю поэму последнего тома, они поженились. Я видела фотографию: она такая светлая и одетая в белое и он, темный, в черном костюме, и они чинно целуются.
Ровно через девять месяцев родилась я.


Был февраль, последний день зимы, и рассказывают, что был ужасный мороз. Замерзшие ветви деревьев разбивались от ветра, метель слепила глаза, как густой и враждебный туман.
На улицах никого не было, ни машин, ни прохожих, кафе были пусты. Но Педро не чувствовал жгучих хрусталиков снега, которые впивались в его глаза, щеки и губы. Он вспотел, обнимая охапку гвоздик, как тонущий обнимает ту доску, которая не позволит ему уйти на дно.
В конце концов, сердобольная медсестра приоткрыла ему дверь, накрывшись пуховым платком, и пустила вместе с ним ледяной порыв ветра, который прихватил с собой целую пригоршню снега.
- Это девочка, она замечательная, обе чувствуют себя прекрасно, идите, отдохните, цветы мы не принимаем,- сказала она скороговоркой и тут же захлопнула дверь.
Слезы мгновенно застыли на его ресницах, каждая слеза мгновенно превратилась в снежинку.
Это был мой отец. Он уже знал об этом.

Когда я пошла в школу, я обнаружила, что быть русской очень выгодно. Все мальчики хотели со мной дружить, Дружить с мальчиком означало, что он носил мой портфель, сидел со мной за одной партой и давал списывать домашнее задание в обмен на поцелуй в щеку при встрече и при расставании.
Я ввела новое правило, они должны были носить тоже портфель Малены, позволять ей списывать и терпеть ее присутствие рядом со мной. Правда, целовать ей их было не обязательно, целовалась только я.
Так у нас было несколько «женихов», всегда на двоих. Малене не приходило в голову завести себе отдельного поклонника, да и я бы не позволила ей этого, если бы вдруг она захотела. Она ни с кем, кроме меня, не дружила.


 Прямо в нашем доме был кукольный театр, и иногда мы ходили на представление. Обычно перед спектаклем актеры играли с детьми, нам предлагали спеть или прочесть стихотворение. Я знала много русских песен и всегда пользовалась любой возможностью выделиться.
Актеры уже знали меня и, уже учась в школе, я часто заходила к ним просто так, поболтать обо всем. Мне казалось, что я скоро смогу быть как они, я уже чувствовала себя почти на их уровне. В конце они всегда просили меня спеть «Очи черные» или «Катюшу», и я с удовольствием подхватывала эти песни своим слабым и не очень музыкальным голоском.
Актеры аплодировали, а меня переполняла гордость. Я была уверена, что когда вырасту, поступлю в их труппу, и, конечно же, всегда буду выступать только в главных ролях.

У меня очень мало воспоминаний о родителях в тот период. Они кажутся мне чужими в памяти, несмотря на то, что в качестве родителей вели себя очень трогательно и были добры ко мне. Меня водили на прогулки каждые выходные, и, иногда, в особые вечера, на балет. Балет завораживал меня. Я смотрела на сцену, где летали эти бесплотные создания, и не понимала, почему я нахожусь здесь, в ряду зрителей, в то время как мое место среди них, среди магии света и музыки. Дома я накладывала толстый слой талька на себя и на Малену (балерины были такие бледные), мы обматывались слоями москитной сетки и кружевами и пытались летать.


Малена, которая никогда не ходила в театр, не совсем отчетливо понимала, что я хотела от нее, да и я сама не имела ничего общего с теми бесплотными созданиями. Уже тогда я была толстой, ходила с  металлическими аппаратами на ногах, которые крепились ремешками и должны были исправить непонятно какой ортопедический дефект, и в очках. Единственное, чего не хватало мне, были брекеты, и то только потому, что, возможно, так и не нашелся какой-нибудь безумный стоматолог, который бы наполнил мой рот железом.
Когда мне было приблизительно девять лет, родители развелись. К тому времени уже родился мой брат, это было невыносимое и плаксивое создание, к которому я не чувствовала абсолютно ничего. Мать проводила дни плача, так как отец ушел из дома и объявлялся время от времени, шепотом ссорясь с ней. Она тогда плакала еще больше, хотя больше всего плакал мой брат, а я сбегала домой к Малене. Кроме нее, ничто не имело значения, ничто не существовало за пределами мира, созданного нами для нас двоих.
Однажды утром мать объявила, что мы переезжаем в Россию. Я впала в абсолютно подавленное состояние; состояние, которое с тех пор стало определять все переломные моменты в моей жизни. Онемевшая, я полностью потеряла волю к жизни и застыла в прострации. Грандиозные потрясения лишали меня почвы под ногами.   

Не помню, какими были мои последние дни на Кубе. Помню Малену, стоящую передо мной.  “Прощайтесь” - говорит моя мать, или может быть ее мать, или какой-то другой  взрослый человек. Мы смотрим друг на друга. “Давайте уже, один поцелуй и пошли”. Мы все так же смотрим друг на друга. Кто-то меня тащит к машине. Я двигаюсь как краб, боком, не отрывая от неё своего взгляда, и вижу  ее взгляд, прикованный ко мне. 


Москва, разнородный мир, переливающийся тысячами оттенков, где сходятся все грани русской природы, все противоречия между отсталостью и прогрессом, священным и языческим, между Европой и Азией. Этот город с лабиринтом бесчисленных лиц, сто раз сожжённый и заново возрожденный со смиреной стойкостью, был уникальным набором волшебства, славы и тоски. Ночное небо Москвы было окрашено красным, это небо над самой красной из всех площадей, ее воздух навечно затуманен лозунгами, а мужчины напивались и плакали как женщины. Тревожные женщины в этом городе бежали, чтобы успеть на последнюю электричку, а еще были старики, дети, собаки, церкви, рынки, цыгане, гостиницы, старушки в платочках, запах квашеной капусты и гвоздик.

Москва встретила Алю на железнодорожной станции Белорусская. Она подхватила ее с безразличием реки, несущей толпы приезжающих по своим артериям. Аля чувствовала себя ничтожной перед таким величием. Она содрогнулась и почувствовала на губах вкус слез. Из открытого окна, над шумом машин  и столпотворением людей, раздавалась песня:
Ходят кони над рекою
Ищут кони водопою
К речке не идут -
Больно берег крут
Аля глотала слезы вперемешку с московским дымным воздухом,  со звуками песни, с копотью города. В первый раз в своей жизни она ощутила себя русской до мозга костей, ощутила себя дома. Ее кровь откликнулась и застучала в висках, почувствовав зов Родины, и сердце не вмещалось в груди. Ей хотелось закричать, упасть на колени, и в каком-то экстазе целовать землю, ЕЕ землю.

Эрнесто мне написал, чтобы я ехала прямиком в посольство,  в этот уголок Кубы в самом сердце Москвы. Он меня принял, сияя своей белоснежной улыбкой на смуглом лице, показал служебные помещения и познакомил меня с некоторыми сослуживцами.
Затем мы пообедали, это была кубинская национальная еда: рис, чёрная фасоль и жареная свинина с пивом. У меня закружилась голова. Вокруг меня говорили по-испански; на стене висел огромный плакат с изображением Варадеро, ослепительный пляж; обильно приправленная еда и быстрая музыка: все это вызывало очень болезненные отголоски в памяти.
Эрнесто мне рассказал о моем отце и о Гаване, смеялся,  задавал вопросы, не ожидая на них ответов, пил пиво большими глотками, и мне казалось, что от него пахнет солнцем, пальмами и каким-то сладким тропическим фруктом, название которого я не помнила.
Позже он привёл меня к себе в квартиру, где нас ждала его жена Яра, маленькая женщина с индейской кровью, невозможно чёрными волосами и раскосыми, все время улыбающимися глазами. Мне поставили кубинскую музыку, показали фотографии и открытки, они танцевали, пили коктейль со странным названием Дайкири, который готовил Эрнесто, и чёрный кофе, который заваривала Яра. Они вызывающе двигались, целовались и смеялись, приглашая меня танцевать, в то время как я смотрела на них, сидя на диване, и пыталась улыбаться.
Той ночью в их совсем кубинском доме я плакала, глядя в окно на самый русский город в мире. Я чувствовала себя разделённой на две непримиримые части, две противоборствующие половинки,  и это было несовместимое и беспощадное сочетание.